[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 (СИ) - Молотов Виктор

Стерильности не было. Мои пальцы были грязными, в бетонной пыли, в машинном масле, в кисловатой крови кетцалькоатля, которой меня обдало на площадке. Но стерильность убивает медленно, а пневмоторакс убивает прямо сейчас.

Я сунул пальцы левой руки в рану.

Ощущение было… я бы не хотел его описывать. Стальные пальцы «Трактора» раздвинули края рваной раны, нащупали обломки рёбер, острые, подвижные, скрежещущие друг о друга при каждом конвульсивном вздохе.

Я нащупал щель между сломанными рёбрами, зацепил их, развёл в стороны. Парень заорал. Вернее, попытался заорать, но вместо крика из горла вырвался мокрый клокочущий хрип.

— Ева, блокировка суставов левой руки! — мысленно велел я.

— Блокировка активирована, — в голове раздался её сухой голос.

Щелчок. Сервоприводы кисти, запястья и локтя замерли, превратив мою руку в стальную конструкцию, фиксирующую рёбра в развёрнутом положении. Живой хирургический ретрактор. Сапёр в роли медицинского инструмента. Прямо карьерный рост, о котором я мечтал.

Алиса нырнула в образовавшийся доступ. Скальпель прошёл по коже под рёбрами, сделал точный, быстрый, глубокий разрез, и из него с мерзким протяжным свистом ударила струя воздуха, пахнувшая гнилой кровью и чем-то кислым, органическим, от чего желудок подпрыгнул к горлу. Алиса вставила трубку. Протолкнула наконечник в плевральную полость, и трубка тут же наполнилась бурой жидкостью, воздух продолжал выходить со свистом, стравливая давление, которое сплющивало лёгкое и сдвигало сердце.

Парень судорожно вдохнул. Грудная клетка под моими пальцами расправилась, и рёбра сдвинулись, и я почувствовал, как лёгкое наполняется. Розовая пена выступила на губах. Синева на лице начала отступать, медленно, нехотя, как отступает прибой.

Кровь текла по моей броне, заливала предплечье, капала с локтя на рифлёный пол.

Док подсунул зажим, фиксируя трубку. Алиса выдохнула, откинула со лба прядь волос, мокрую от пота и крови, и её руки тряслись, мелко, часто, как трясутся руки человека, который только что вытащил чужую жизнь из пасти смерти голыми пальцами.

Жизнь спасена. Технически. Инженерией и хирургией. Так, как решаются все задачи в этом мире: грязными руками и холодной головой.

Я хотел разблокировать руку и вытащить пальцы из раны.

И тогда увидел кабель.

Багровый отросток мицелия Пастыря, просочившийся в щель заклиненной аппарели, не лежал на полу. Он полз. Медленно, целенаправленно, влажно поблёскивая в мигающем аварийном свете салона. Он змеился вверх по боковой стенке грузового отсека, обвивая рёбра жёсткости переборки, и мелкие присоски на его поверхности впивались в металл, оставляя бурые пятна.

Кабель двигался к техническому щитку конвертоплана, к пластиковой панели с маркировкой «ECU-7», за которой прятались шины данных бортовой электроники.

Кончик кабеля нащупал щель в панели. Впился.

— Шеф! — Голос Евы был таким, каким я его ещё не слышал. Тонкий, острый, как сигнал тревоги, пробивший все фильтры. — Биологическое вторжение в шину данных! Он перехватывает управление двигателями! Нас сейчас сбросят!

Я выдернул пальцы из раны парня. Алиса вскрикнула, прижала ладонь к разрезу, удерживая трубку. Док перехватил фиксацию.

Тактический нож. Левая рука сомкнулась на рукояти, выдернула лезвие из ножен на бедре. Два шага до щитка. Два шага на разбитой ноге, по скользкому от крови полу, в трясущемся салоне. Перерубить кабель у точки входа в панель, отсечь Пастыря от бортовой электроники, выиграть минуту, две, сколько хватит, чтобы Фид увёл машину из зоны досягаемости стаи.

Я рванулся. Больная нога подвернулась, прострелив колено жгучей болью, и я сделал один шаг, качнулся, выпрямился, сделал второй…

И упёрся лбом в холодный ствол пистолета.

Мир остановился.

Ствол был армейским ПМ, со стёртым воронением на мушке, с лёгким запахом оружейной смазки и пороховой гари, который я узнал бы из тысячи. Ствол был снят с предохранителя. Я слышал это по положению флажка, потому что тридцать лет с оружием учат слышать такие вещи кожей.

Я поднял глаза.

На Киру.

Она стояла между мной и техническим щитком. Пистолет в вытянутой руке, хват правильный, профессиональный, палец на спусковом крючке, а второй рукой она опиралась о переборку для устойчивости при тряске.

Глаза смотрели на меня в упор, и в них не было ничего. Холодные, плоские, пустые глаза снайпера, привыкшего смотреть на мир через прицел, где каждый человек превращается в силуэт, в мишень, в задачу, которую нужно решить нажатием пальца.

Те самые глаза, которые я так уважал.

Багровый кабель Пастыря пульсировал в сантиметре от её левого плеча, влажный, живой, мерно сокращающийся, как артерия. И не трогал её. Обтекал, как вода обтекает камень в русле, и в этом было всё, что нужно было знать.

Дюк дёрнулся. Я видел периферийным зрением, как здоровяк напрягся на дальней скамье, как его рука потянулась к пустой кобуре. Джин в кабине обернулся на звук. Кира перевела ствол вправо. На Сашку. Мой сын сидел на полу в трёх метрах от неё, с побелевшим лицом и широко раскрытыми глазами.

Ствол вернулся ко мне.

— Так это ты, — сказал я. Голос был хриплым, севшим, чужим. — Ты слила координаты Ядра «серым». Ты мазала по тварям в коллекторе. Ты тянула время у завала.

Констатация фактов.

Кира даже не моргнула.

— Ничего личного, Кучер. — Её голос был ровным, деловым, почти скучающим, голосом человека, который озвучивает рабочий регламент. — Синдикату нужен Абсолют, а Пастырю нужен минерал. Вы просто мусор на путях большой эволюции. Брось нож. И отдай Ядро. Хозяин заберёт своё.

В разбитое стекло кабины я видел, как гигантский кетцалькоатль равняется с конвертопланом в воздухе, шагах в двадцати за бортом, и перепончатые крылья молотили воздух в одном ритме с нашими турбинами.

Пастырь стоял на его спине, ровный, спокойный, вросший в ящера багровыми кабелями, и его мёртвые чёрные глаза смотрели сквозь бронестекло прямо на Киру.

Внизу разверзлась пропасть. Конвертоплан летел над обрывом, и облака клубились где-то под брюхом машины.

Алиса, сгорбившись над спасённым парнем, прижимала ладонь к его груди и смотрела на Киру расширенными от ужаса глазами. Трубка в ране пузырилась розовой пеной.

А я стоял на коленях, с ножом в руке и дулом пистолета у лба, и понимал одно.

Я привёл в дом к собственному сыну худшего из возможных врагов. Впустил в ближний круг, накормил, обогрел, прикрывал спину. И враг оказался тем единственным человеком в группе, которому я доверял безоговорочно.

Сапёры не ошибаются дважды. Это старая присказка.

Значит, я больше не имею права на ошибку.

Глава 22

Двигатели завыли не в такт. Левый взвинтил обороты, правый просел, и разницу в тяге я почувствовал всем телом, потому что конвертоплан начал медленно, неумолимо заваливаться на правый борт. И пол под коленями накренился на три градуса, потом на пять, и в ушах загудело от перепада давления.

Пастырь менял шаг винтов. Через багровый кабель, впившийся в шину данных, он перенастраивал бортовую электронику, и конвертоплан послушно умирал, разучиваясь летать.

Я стоял на коленях с ножом в левой руке и дулом ПМ у визора. Стальной кружок мушки упирался в бронестекло в двух сантиметрах от моего левого глаза. Мозг работал.

ПМ в упор по визору «Трактора». Калибр 9×18 Макаров, начальная скорость пули 315 метров в секунду. Визор треснут, но это армированный композит, рассчитанный на осколки и рикошеты. Пуля пробьёт стекло, потеряет энергию, ударит в лобную кость аватара. Тяжёлый инженерный аватар. Усиленный череп. Сотрясение мозга оператора, контузия, временная потеря координации. Но не смерть.

А вот кабель в щитке убьёт всех через тридцать секунд. Двигатели уже расходились, и если Пастырь перевернёт машину над пропастью…

Кира смотрела на меня своими пустыми снайперскими глазами, и палец лежал на спусковом крючке, и она ждала ответа. Ждала, что я брошу нож. Ждала, что отдам Ядро.